в
кресле и закрыл глаза, думая: «Конпа, как знакомо. Но чья конпа? „Эклипсов“? „Свит Микки“? „Табу“?» Откуда ему
известны эти названия? Да и сама музыка? По телевизору видел? Вряд ли. Уж очень похоже на дежа-вю или реинкарнацию -
но это так, возвращаясь к недавним мыслям.
Мурашки побежали по спине: в его мозгу давно происходило что-то совершенно не зависевшее от желаний Дюрана.
Казалось, его личность, его самовосприятие осыпаются - точно старая краска со стены ветхого дома.
В какие-то моменты он чувствовал, будто помнит - по-настоящему помнит - другую жизнь. Слова таксиста «Pale creole,
zanmi?» и его круглое чернокожее лицо так сильно напоминали Гаити. Дюран вспоминал запах тех мест: смесь жасмина,
рома и сточных канав. Он, вне всякого сомнения, бывал там и успел хорошо изучить страну. Но когда? И зачем? Достоверно
Джефф знал одно: его воспоминания трехмерны, насыщены в отличие от многих других образов, что сидели в его голове.
Гаити был реальностью и нисколько не походил на попурри из телешоу и газетных статей.
И это еще не все: Джефф вспомнил многое другое, чего не мог бы объяснить. К примеру, психиатр, оказывается, неплохо
разбирался в микологии. Однажды в супермаркете он выбирал японские грибы шитаки. И вот тут-то непостижимым образом
и проявились знания, когда он с удивлением понял, что знает терминологию грибов так же хорошо, как и фамилии
президентов США. Грибницу он называл мицелием, да и слова «штаммы» и «гимениальная пластинка» не показались ему
китайской азбукой.
Фраза из песни напомнила о море, и сами собой перед глазами появились парусники. Дюран почти не сомневался, что
когда-то он владел парусной шлюпкой. Да и жил он там, где много туманов. Может, в Портленде или Ванкувере. Впрочем, и
эти слова как-то сами собой выплыли в памяти, за ними не стояло ничего конкретного, никаких воспоминаний. А вот
парусники... В воображении ярко вставало скользящее по водной глади судно, в лицо летели брызги, он чувствовал скрип
соли на коже, а глаза слепила солнечная рябь на волнах.
Эфемерные образы, едва всплыв в памяти, тут же исчезали. И как бы ни старался он удержать их, ухватиться за них, они
растворялись без остатка, как кубики сахара в чашке горячего чая. И Дюран снова оставался один - без воспоминаний, но с
памятью о них.
Таксист свернул на Коннектикут-авеню, и теперь они проезжали мимо Национального зоопарка. Уже стемнело, и
кроваво-красное озерцо неонового света мерцало на тротуаре возле бара «Манки»: вспыхивало и гасло вновь. Дюран
отвернулся, поежился в кресле. Было в его памяти что-то, чему он всеми силами противился, не давая выплывать на свет.
Картина, от которой внутри все переворачивалось: стены цвета охры и повсюду кровь, точно на скотобойне, брызги на
плинтусе под потолком, застывшие черноватые сгустки на полу и ботинках.
- Вам плохо? - обратился к нему обеспокоенный водитель, глядя на пассажира в зеркало заднего обзора. Должно быть,
Дюран застонал, сам того не замечая. Он кивнул, успокаивая шофера, и ответил:
- Нет-нет, просто... зуб разболелся.
Водитель осклабился. Автомобиль подрулил к портику перед многоквартирным домом, где жил Дюран, и таксист,
посмеиваясь, проговорил:
- А то на миг мне даже показалось, что вами овладел loa, злой дух, - и рассмеялся.
Джефф улыбнулся и покачал головой, протянул водителю