остановке дверь с шипением открывалась, впуская в салон струю
холодного, почти арктического воздуха и розовощеких пассажиров. В это время дня пассажиры представляли собой
разношерстную гвардию из рабочих, пропахших никотином, пожилых горожан и хорошо одетых женщин с пластиковыми
сумками для покупок. На одной из остановок на борт поднялся бурлящий воодушевлением поток ребятишек в школьной
форме.
Оживление детей ярко контрастировало с настроением Макбрайда, который становился все мрачнее по мере приближения
к цели. Беспокойство его росло. Льюис боялся, что едет «туда - не знаю куда», что по искомому адресу Института не
окажется и вместо городского особняка с горгульями на водосточных трубах он увидит пустое место или остановку
электрички. После того случая в Бетани-Бич, когда столь ясно представлявшегося ему дома не оказалось на месте, Макбрайд
все еще сомневался в реальности собственного прошлого.
- Что с тобой? - обеспокоенно поинтересовалась Эйдриен, но Лью лишь покачал головой и отвел глаза.
Макбрайд уже было решил, что все сомнения относительно воспоминаний и их правдивости ушли в историю. Он думал,
что докопался до истины. Он - Льюис Макбрайд - и точка. Только все не так просто: он никогда уже не будет до конца уверен
в том, что помнит, - вот что отнял у него Опдаал.
Кондуктор объявил их остановку, и трамвай притормозил. Впереди появились широкая платформа и пластиковый навес
со скамейками, на которых сидели ожидающие. Дети громко прощались друг с другом и вскакивали с мест. Ребятня
собиралась в очередь в проходе между сиденьями, теснилась, направляясь в переднюю часть салона. Выглянув в окно,
Макбрайд увидел ряд неприметных хмурых строений - что-то это ему напоминало, хотя он и не сказал бы, что именно.
- Приехали, - проговорил Лью. Поднялся с места и нажал резиновую кнопку, открывающую заднюю дверь. Вскоре
Макбрайд с Эйдриен оказались на улице, и он стал задаваться вопросом, не совершают ли они непоправимую ошибку.
По обе стороны дороги стояли бесстрастные старые дома: разномастные особняки швейцарских промышленников,
банкиров, адвокатов, а также эмигрантов, которые поселились здесь, спасая капитал от налогов. Перед каждым зданием
мерзли два-три платана, упрямо дожидаясь прихода весны.
Эйдриен с Макбрайдом, склонив головы, шли навстречу ветру - дуло с озера, мелкие, жгучие, точно искорки, снежинки
метались в воздухе.
Они прошли три квартала, и теперь оставалось просто завернуть за угол. С каждым шагом в груди у Макбрайда все
замирало, а сердце бешено колотилось. Точно штангист перед последним, решающим рывком, он вообще не дышал - просто
выжимал из себя все до последней капли, лишь бы довести начатое до конца. В голове происходила бесконечная дискуссия:
либо Институт на месте, либо нет. И призом в этом диспуте было здравомыслие.
И - вот оно, здание. Такое же, каким его запомнил Макбрайд: трехэтажная гранитная постройка с цветастыми ящиками,
пышной вечнозеленой растительностью и сочными можжевельниками; тяжелая дверь с кольцом в форме львиной головы;
фрамуга из освинцованного стекла; маленькая латунная табличка с названием Института и видеокамера внешнего слежения
над головой. Льюис держался на расстоянии - он даже не стал переходить улицу, лишь бы не попасть в поле зрения
всеведущего объектива.
Его терзали сомнения и дурные предчувствия.